Папа умер в возрасте 27 лет. Только недавно я узнала, что отца, как и всех остальных блокадников, похоронили на Пискарёвском кладбище в общей могиле, на которой написано: «1942 год, февраль». Как мама всё это пережила, даже представить не могу.
Всех ужасов блокады я не помню, слишком маленькая была. От той, былой, жизни у меня остался только бурый медвежонок, которого папа подарил моей сестре Люсе, а после её смерти он по наследству достался мне. Уезжая в эвакуацию по льду Ладожского озера, мы забрали его с собой. Он долго «жил» со мной, и только отправляясь учиться в Москву, я с ним рассталась. С этим медвежонком играли все дети моих родственников, а совсем недавно я попросила вернуть его мне. Мы реставрировали игрушку, в том числе и пришили ему новые глазки-пуговки, и теперь он занимает почётное место в моем доме как память о папе и Люсе.
Вообще, главным ощущением моего детства был голод. Не могу выбросить ничего. Я помню голод блокадный, организм это помнит, как мы питались там Бог знает чем — обоями, что только не ели. И конечно, я не могу, у меня рука не поднимается выбросить даже корку хлеба…
Помню, как уже в Таллине, где мы с мамой поселились после эвакуации у её дальнего родственника (в нашей ленинградской квартире к тому времени жили другие люди, которые нас на порог не пустили), мечтала о мандарине — хотя бы об одном! Их обычно начинали продавать в гастрономах перед Новым годом, и от их волшебного запаха я сходила с ума, но денег у нас с мамой не было. Однажды я не удержалась и, пока никто не видел, подобрала валявшиеся возле урны шкурки. Съела их за секунды. Так сбылась моя мечта.
Лариса Лужина Источник: vk.com/teatr_v_spb Фото: vk.com/teatr_v_spb
Источник: Ухтинский еженедельник НЭП
06.02.2022 12:07
